«Джонни бацал буги….»

«Музыканта можно убить чем попало, но мелодию только мелодией. (Станислав Ежи Лец)»

Я со студенческих лет почитаю писателя Юрия Олешу. Даже за то, что один из героев его повести «Зависть» Бабичев помог мне разобраться в себе. По утрам, едва протерев глаза, умываясь, чистя зубы, в очередной раз ловлю себя на странности: я — пою. Лучше сказать, бормочу знакомую мелодию и тупо повторяю — откуда только взялись? — навязчивые несколько строк из текста. Может, того… Спасибо литературному персонажу, помог привести мысли в порядок.

Бабичев, жизнерадостный, здоровый человек, пел даже в клозете. Я — исключительно в минуты утренней гигиены. Чтобы снизить давление переполняющих тебя молодых жизненных сил, в радостном предчувствие нового хорошего дня. По словам завистника Кавалерова, его литературный антипод Бабичев тем самым показывал, как можно приятно жить.

 

Песня — спутник счастливого человека. Даже в непростые годы. Когда вокруг тебя топчутся, как слоны, стада проблем. У отца был замечательный голос. Украинские, русские, итальянские песни. Знал несколько еврейских. Если бы не война, вполне мог пробиться на большую сцену.

Помню, встав в театральную позу, глядя на жену, Марию Иосифовну, баритональным тембром мягко начинал: о, Мари, о, Мари, ты навек унесла мои покои, дай хоть на миг мне забыться в объятьях с тобой… Жили мы после войны впятером в одиннадцатиметровой комнате, и найти час, чтоб забыться в объятиях, было, наверно, неимоверно трудно.

 

Mario Lanza — Maria Maria

 

Отважусь себя похвалить: в увлечении песней я тоже не сплоховал. Репертуар подбирала жизнь. События и всегдашнее желание высказать к ним отношение (не надо прогибаться под изменчивый мир …), вокал в близкой компании, киношедевры и ещё сотни источников, обстоятельств и поводов. Песни не приходилось как-то специально заучивать. Они легко входили в душу и память, залегали в них плотными слоями. Но самый мощный толчок всё-таки шёл от Времени.

 

Землянка (1942)

 

Люблю «Землянку», «Осенний вальс», песни военных журналистов. Назову ещё двадцать других, любимых. И в восемьдесят лет, «через годы, через расстоянья, на любой дороге, в стороне любой», песнопения — важная часть моего духовного мира. Война настигла в четырёхлетнем возрасте. Первые три месяца эвакуации жили в землянке. Помню, как завораживающе бился в «буржуйке» огонь. Как не могли найти себе места мама и её родители, когда он гас, и в землянку вползал уральский холод. На полигоне, путаясь в шинелях не по росту, отрабатывали штыковой бой совсем молоденькие щуплые новобранцы.

 

Казак уходил на войну (1944)

 

«Боец уходил, уходил на войну, невеста его провожала… Будь смелым и честным в суровом бою, за землю родную сражайся…». И поныне получаю истинное удовольствие, выигрывая в застолье турниры на лучшее знание песен военных лет у тех, кто готов по поводу и без повода размахивать как дубинкой словом «патриотизм». Для меня это просто юность, лишенная всякого пафосного смысла.

Окуджава, Высоцкий, Цой… Россия может гордиться числом потрясающих бардов. Они лучше иных официально утверждённых скреп сшивают страну. Но у каждого любителя песен, должно быть, наличествуют связанные с жанром «скелеты в шкафу». У меня их несколько. Расскажу только об одном.

В студенческие годы нас регулярно отправляли поднимать сельское хозяйство. Было это в конце пятидесятых. Заслали на хутор в украинском Полесье. Сказать, что селяне жили бедно — ничего не сказать. По 300 грамм овса и тридцать копеек на трудодень. Все ковырялись на своих приусадебных участках. По этой причине законодательно стали жёстко ограничивать личную собственность. Так что пахать приходилось за себя и за того дядю.

В моих книжках есть несколько рассказов о весёлом и трудном времени юности. Случалось, не уходили с полей до 11 ночи. Жили впроголодь. Забыли, как выглядит мясо. На нас экономили: вол чужой, чего жалеть. Наконец волки чего- то там задрали, и на обед досталось каждому по кусочку жёсткого мяса… Праздник желудка.

Зато ночная жизнь бурлила. Где только брались силы. Собирались у костра и неистово исполняли песни-кричалки. В институте я значился в стилягах. До возможного заузил единственные брюки. И обоснованно опасался, вот попадусь в городе на глаза комсомольскому патрулю, разрежут их по швам. В деревенских условиях особо донимал кок на голове. Постоянно забивался полОвой. Под стать стилю находились и песни. Я был запевалой в почти студенческом гимне тех лет: песне-шлягере о Джонни из Чикаго. Сегодня записали бы в шансон. Из молодых её мало кто знает. Напомню.

— Там, где обезьяны хавают бананы, там, где в диких джунглях племя Нам живёт, появился парень рослый и красивый, парень из Чикаго Джонни Уинстон.

Но изюминка содержалась в припеве.

-Там раньше пели фуги Баха, фуги, Африка. А теперь танцуют буги, Африка. Нету в мире лучше джаза, Африка. Прочь классическую лажу, Африка.

 

Там, где обезьяны (?)

 

Представьте себе картину. Костёр в два метра. Вокруг него в дикой пляске кружатся штук двадцать молодых душ. Я запеваю. Конец припева исполняется хором: Аф-ри-ка. Кажется, едва отмылись, волосы в полове и сене. А на деревенских просторах мощно гремит весёлый вызов классической музыке. Тогда при слове джаз в деканате морщились.

Всего четыре куплета, но припев, припев. Как-то на словах – «из-за пальмы стройной, молодой и знойной , вышли папуасы посмотреть на стиль. Там, у баобаба, молодой и стройный, Джонни бацал буги, поднимая пыль» — сквозь сполохи догораюшего костра рассмотрели незнакомого нам парня .Он восторженно, с завистью наблюдал за нашими дикарскими танцами. И шевелил губами. Должно быть, подпевал. Стали расходиться по хатам.

Завтра с шести на работу. парень подошёл ко мне и, робея, спросил: знаидэте хвылыночку (найдёте минуточку). И с места в карьер: Научите этой песне. — Да когда я смогу? — В обед. У меня дома. Вместе пообедаем и попоём. На работу отвезу на мотоцикле… Я—сын головы колгоспу.

Поломался для виду. Но за меня всё решил полупустой желудок.

Начал преподавать класс вокала на следующий день.

Обед был знатный. Наваристый борщ, сало, домашний хлеб, жаркое, зелень… По пятьдесят чистого как слеза. В оставшееся до работы время едва успевали заучить куплет и повторить припев. За вкусным столом занятия шли легко.

На меня стали коситься однокурсники. Мол, мы тут с голодухи гибнем, а он отъедает рожу. Не выдержав укоризны в глазах товарищей, предложил не очень талантливому ученику — ни голоса, ни слуха — творческий обед превратить в ужин. И приносить его к костру. Надо делиться… К общему ликованию так продолжалось ещё пару дней. Но вот все куплеты освоены. Парень вместе с нами классно гремит — «Африка!». Плохо, песня закончилась. Но после трудной работы вечерняя добавка ой как кстати. Решаюсь продолжить банкет. Закрыть хотя бы неделю своим творчеством. Народ меня жарко поддержал. Им то что, ори себе « Африка», а мне думать надо. Не вспомню шедевры, которые ежевечерне выдавал на гора. Но один запомнился. Вызывал у парня особый восторг своим критическим содержанием.

— Буги-вуги танец портит жизнь, засранец. Портит папуасов, нам мешает спать. Тигры и гориллы, львы и крокодилы всюду ищут Джонни, чтоб его сожрать.

— Дальше как положено следовал припев. Это был, конечно, удар в пользу классики. Но на таком репертуаре мы кулинарно продержались ещё почти неделю.

Иду по стопам отца. Мне остро любопытны песни разных народов. Они вспыхивают салютом в праздники, помогают отрешиться от злых мыслей в трудный час. Многие годы не вижу себя без песни. До конца дней она будет поддерживать меня.

Леонид ЛЕВИН